— И всё равно, — упрямо сказал третий. — Ты, собрат, думай про себя, как хочешь. Но при мне не говори. Мы, в Зонте Страны, этого не любим. Нас так уж запрограммировали, что мы этого не любим.
Милову уже надоело лежать без движения, хотя разговор вокруг него шел интересный. Он снова открыл глаза, на этот раз медленно, чтобы не ударило светом, и попытался приподняться на локтях.
5
(120 часов до)
— Где это я? — проговорил он медленно, запинаясь, словно способность воспринимать и оценивать окружающий мир только что возвратилась к нему. — Вроде бы только что выходил на улицу…
— Верно, не в ту сторону повернул, — сказал третьим голосом один из находившихся тут технетов: крупный, вроде пресловутого Кузы, с тяжелыми чертами лица — или, по-здешнему, верхней панели, на которой поблескивали маленькие, острые глазки. Одет он был — как и остальные, впрочем — в длинную, до щиколоток, серую просторную рубаху; был босоног, длинные, в рыжеватых волосках руки далеко торчали из куцых рукавов. — Не туда, собрат, не туда! — и он громко захохотал, открыв длинные желтые зубы и темно-красные десны.
— Ты, собрат, попал в ремонт, — доброжелательно проговорил голосом первого из собеседников другой технет, фигурой помельче, с большей, как принято говорить у технетов, степенью износа; люди сказали бы — годами постарше, но тут человеческие представления о возрасте вряд ли были применимы. На голове его почти уже не оставалось волос и, кажется, был недочет и зубов, — В первый раз, что ли, ремонтируешься?
— Откуда же мне знать? — ответил Милов так, как и надо было.
— Ну да, верно, — сказал первый. — Значит, технет. А я, признаюсь, подумал было, что ты — да не человек ли. Пока ты лежал вырубленным, панель у тебя очень уж выразительно дрыгалась.
— Разлад, — сказал третий. — Ничего, наладят. Нигде в мире нет такого ремонта, как у нас. — И он обвел взглядом остальных, словно ожидая возражений, но никто не стал спорить.
— А жаль, — молвил молчавший до сих пор второй. — Жаль, что ты не человек. Поговорили бы. С людьми теперь можно беседовать. Раньше было нельзя, но мы и сами не хотели, очень уж натерпелись от людей; так всегда говорили и говорят, что мы от них натерпелись ого-го сколько всякого зла; сам я не знаю — какого зла, но так уж говорят. А теперь говорить с ними разрешают, да и у нас самих интерес возник. Многое меняется в жизни. Только мы этого не помним. Тебе приходилось с людьми встречаться?
Милов хотел было покачать головой, но вовремя подумал, что у технетов это, может быть, и не принято: раз можно сказать, зачем же тратить энергию еще и на движения? И он ответил:
— Скорее всего, нет. Где же я мог бы с ними встречаться? Да и зачем? В моем смысле такого не заключалось.
— Ну, мало ли, — сказал второй. — Я вот помню. Это у меня неисправность такая: помню всё, что было. Бывает, и в городе оказываются люди. Бегут с Базы. Наверное, тянет их к высшим существам. К нам то есть. Но тут их быстро выявляют. Раз-два.
— А вообще-то известно, что люди во всем мире нас ненавидят, — вставил третий.
— Не все люди, — поправил первый. — Правительства. Рядовые люди за нас. Потому что мы во главе прогресса и развития. И они знают, что при нашей структуре люди могут жить и ничего не делать. А этого все люди хотят. Мечтают. Люди ленивы. Мы, технеты, без работы не можем. А они — сколько угодно.
— Да мы тоже не отказались бы, — сказал третий и снова захохотал. — Только мы не для такого созданы. Не для лени. И если кто разлаживается по этой линии, то ему солоно приходится. Но люди нас ненавидят, это верно. И не могут спать спокойно, пока не узнают нашего секрета. Только они не узнают.
— Понятное дело, не узнают, — сказал Милов, чтобы участвовать в разговоре и не выделяться при этом. — Мозгов у них не хватит, чтобы такую хитрую вещь узнать.
— Глуп ты, собрат, — снисходительно возразил третий. — Разве же в этом секрет? Это просто технология, только и всего. А настоящий секрет в другом. Но это уже дело политическое. А вся политика на три четверти состоит из военного дела. Мы в Зонте Страны это твердо знаем. А секрет заключается в том: когда будет дана команда тех-не… технезировать мир. Дня и часа никто не знает. Но приказ будет, это уж как аш два о.
— Технецизировать, — поправил первый.
— В общем, чтобы во всем мире были технеты. Мы ведь когда-то весь этот мир населяли, от океана до океана. Это потом уже нас оттеснили, потому что взялось откуда-то множество людей. Вот тебе и вся великая тайна: когда будет дан приказ подниматься и расселяться по старым нашим местам. В какой день. Но этого люди никогда не узнают. Пока мы не начнем. А тогда поздно будет.
— Да и мы до тех пор не узнаем, — сказал второй.
— Я вот и не хочу знать, — сказал первый.
— И я не хочу, — присоединился Милов.
— А хоть бы и хотели: не положено, — успокоил их третий. — А не положено — значит, и не будет. Много есть вещей, которые не положены. Вот например, доставили тебя в ремонт — сиди и жди команды. Ты, может, и хотел бы встать и уйти по своим делам, да вот не положено — и дело с концом.
— Хотел бы, да не уйдешь, — сказал Милов уверенно. — Не так всё задумано, чтобы кто-то взял и ушел.
— Это кто не знает, — сказал второй. — Уйти-то как раз просто. Но если после этого тебя еще раз остановят, то путь один: на списание и на протоплазму. А кому же охота на протоплазму раньше времени? Правда тебе, собрат, и так уж не много осталось, — повернулся он к Милову. — Износ у тебя, судя по виду, уже серьезный. Хотя и не безнадежный. Да все равно, начальство — оно точно знает, когда кончится твой ресурс.
«Дурак, — подумал Милов. Нашел веселую тему для разговора. Хотя — видно, так у них принято. Не люди ведь, так что о простой деликатности и представления не имеют…»
— Начальство Знает, — откликнулся он вслух.
— Да что уж, — вмешался первый, — до начальства, может, и вообще дело не дойдет. Скорее, тебя и ремонтировать-то не станут. Стоит ли заниматься ремонтом, если у тебя ресурса осталось — всего ничего? Могут и сразу списать. Я бы вот тебя сразу списал, и самому тебе было бы спокойнее. А то они с тобой, видно, серьезный разговор затеяли, встряску-то тебе дали, как новенькому, — видели мы, как тебя приволокли…
— А ты зачем мне это говоришь? — сказал Милов с досадой. — Ты же меня на что подбиваешь? Не знаешь? Так я тебе скажу: ты меня, честного собрата, подбиваешь на то, чтобы я вот прямо сейчас встал и пошел. — Он повернул лицо к двери, единственной в этом тесноватом и без окон помещении, где всей мебели было — четыре деревянных топчана без намека на какую-нибудь подстилку. — Потому что, мол, раз все равно на протоплазму, то терять нечего, беги знай… Как же это у тебя возникают такие мысли, собрат?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
